Путин сделает важное заявление: Будет мобилизация?

Военный блогер Юрий Подоляка уверен:

О "духе Анкориджа" можно окончательно забыть. А еще ранее было анонсировано важное заявление, которое будет сделано нашим президентом во время парада 9 мая. На фоне слов Ушакова интрига по поводу того, что он скажет, растет.

Теперь в военном Рунете гадают: неужели Верховный главнокомандующий объявит мобилизацию и большое наступление? Или заявит о ликвидации центров принятия решений на Украине?

Бойцов беспокоит происходящее в тылу

Спокойствие и стабильность дома очень важны для парней на фронте. Это радикально отличает СВО от Великой Отечественной, когда отпускники приезжали в тыл на отдых, а там везде напряжёнка и разруха.

Солдаты на фронте живут привычной опасной жизнью. Дескать, небо голубое, трава зелёная, вражеские дроны надо сбивать, проблемы со связью обходить. Справляются, хоть это и очень утомляет. Но бойцов волнует происходящее в тылу, пишет мобилизованный, автор канала "Убежище 8":

Блокировки и украинские дальнолёты уже добрались до наших родных. Притом блокировки куда масштабнее, чем дальнолёты. И вот это действует на нервы. Блокировщики чудесно справились с введением в стране военной напряжённости. Дальнолёты же ещё пока недотянули до ведущего стресс-фактора.

_{Коллаж "Новороссии"}

Тяжёлое решение

Вероятность, что в этом году объявят мобилизацию, пока низка. Это комплексное мероприятие. Нужно не просто распределить людей по воинским частям и родам войск. Нужно их обмундировать – не так, как это было осенью 2022-го. Нужно вооружить, обучить воевать, пропорционально развернуть медицинское обеспечение и всю сопутствующую инфраструктуру. Об этом рассказал политолог, писатель Вадим Авва.

"Новороссия": Сейчас для этого нет условий?

В. Авва: Война во многом застыла в определённой точке: ни одной из сторон не удаётся решить проблему "мёртвой зоны" при продвижении войск. Но при этом сама война к 2026 году качественно изменилась. Фронт – многофакторная структура. Наша армия, тыл, военно-гражданское общество – всё это участвует в противостоянии с НАТО. Украина де-факто стала частью этого альянса.

– В чём главное изменение?

– В характере ударов по России. Мы видим применение натовских БПЛА: удары по Екатеринбургу – это почти 2500 км от границы с Украиной. Удары по Перми – около 1500 км. Систематические атаки по Череповцу, по объектам нефтепереработки, промышленного производства, применение западных ракет по предприятиям Брянска.

И каждую неделю появляются сводки: "убит ребёнок", "убита молодая женщина", "убиты старики", "убит тракторист". Вспоминаются слова украинского министра обороны Фёдорова о том, что Зеленский поставил задачу убивать как можно больше русских. Озвученного тогда норматива – 50 тысяч в месяц – они не достигли, но движутся в этом направлении.

_{Коллаж "Новороссии"}

– И каким должен быть ответ?

– Ответом на такой уровень угроз не может быть мобилизация. Враг должен почувствовать животный страх. Возможно, существует и другое оружие, но я точно знаю, что такой страх вызывает ядерное: его испытание и применение.

Если мы упустим этот момент, то, уверяю вас, через семь лет ядерный потенциал Европы качественно изменится. Мы потеряем момент и саму возможность уничтожить агрессора, который многократно превосходит нас демографически, промышленно и военно. Если смотреть на Европу и Украину как на единый военно-политический механизм, то это почти полмиллиарда человек.

– Но ведь подобные решения невероятно рискованны?

– Конечно. Так же, как и мобилизация. Это чрезвычайно тяжёлое решение. Но его придётся принимать.

И волнуются не только бойцы на фронте. Общество тоже ждёт ответа власти. Ждёт обращения к нации. Возможно, пока не так явно, но ждёт. Люди не понимают, почему Москва должна жить в безопасности, в то время как мы не можем защитить Туапсе, Волгоград, Ростов, Таганрог. Эти вопросы существуют. Их задают не только на фронте, но и в тылу.

_{Коллаж "Новороссии"}

– Россия сейчас действует реактивно?

– Нас подвели к этому. С мадридского саммита НАТО 2022 года мы фактически играем вторым номером, тогда как противник уже вступил с нами в прямую войну.

И сегодня нет внятного ответа, почему живы те, кого мы сами называем террористами. Нет ясности и в риторике МИД о готовности к переговорам. Если мы готовы к переговорам, то можно ли назвать конкретных людей – в администрации Трампа, во Франции, Германии, Британии, в Брюсселе, – с которыми реально что-то подписывать и хотя бы надеяться, что это будет исполнено?

А если там находятся люди, желающие нашей смерти, то общество задаёт другой вопрос: почему мы не разберёмся с ними?

– Эти настроения действительно настолько распространены?

– Да. Эти вопросы задаются политическим партиям, которые в выборный год предпочитают молчать. И не надо путать ответы на эти вопросы с поддержкой президента или с политическим единством. Сегодня именно политическое молчание разрушает единство страны.

– Что вы имеете в виду?

– Не только молчание, но и неадекватные запретительные меры, убивающие экономику. Прежде всего – то, что поддерживает армию и военно-гражданское общество: средний класс, малый и средний бизнес.

Когда вводятся ограничения в интернете, разрушающие выстроенные годами цифровые экосистемы, это уже выглядит как чиновное безумие. Мы имеем дело именно с этим – с бюрократическим безумием.